Сергей Вакуленко, Лондон

-----------------------------------------------------------------

Комментируя эту статью, я оказываюсь в весьма интересном положении -- посудите сами, я россиянин, последние 9 лет живущий и работающий за границей, но постоянно рассматривающий возможность вернуться. Я - сотрудник одной из крупнейших нефтяных компаний мира, я участвовал в разработке решения об одной крупнейшей прямой инвестиции в российскую экономику. Тем не менее, мне кажется, что академический экономист ЦЭФИР, при всем моем уважении к высокому уровню исследований этого центра, не очень хорошо представляет реальную ситуацию, в частности, в нефтяной отрасли. Позволю себе исторический эксукрс -- в конце 80-х годов, в начале 90-х, все крупные мировые компании поятнулись в Россию и СНГ, открыли представительства, попытались получить месторождения в разработку. В России за тремя исключениями у них ничего не получилось. Почему? Политический риск не ответ, и в тогдашней России он был ниже, чем в Венесуэле, Боливии, Нигерии, Индонезии и Филлипинах. Разница между Россией и другими странами в том, что в России не хотели присутствия западных компаний. Не хотели две группы людей -- чиновники с "государственным" мышлением и будущие олигархи, тогда еще весьма слабо капитализированные и не в состоянии составить реальной конкуренции супермейджорам. Было сделано так, что иностранцев просто не допустили ни к месторождениям, ни к приватизации, скажем, "Юганскнефтегаза". В итоге такой приватизации российская нефтяная отрасль приобрела именно олигополистический характер. В российском нефтяном секторе практически нет конкуренции. Она и не нужна – у 5-6 крупнейших российских нефтяных компаний есть территориальные монополии в секторе переработки нефти и продажи нефтепродуктов и большие запасы месторождений. Им выгоднее прямо или косвенно договариваться между собой. Заметим, что конкуренция в нефтедобывающей отрасли имеет необычную структуру – у нефтяных компаний, фактически, два типа клиентов. Первый – это покупатели нефти, и конкуренция на этом рынке сугубо ценовая, так что, здесь все относительно чисто. Второй же – это держатель ресурсов, в данном случае, государство, выдающее нефтяным компаниям месторождения в разработку в обмен на несколько благ – полную фискальную долю от проекта, уровень развития региона, минимум экологического ущерба от добычи. Конкуренции перед «потребителем» второго типа в России практически нет. И единственной силой, способной составить конкуренцию российским компаниям, могли бы быть компании западные. Именно они могли бы принести в Россию новые технологии добычи, обеспечивающие полное освоение запасов при меньших издержках, природосберегающую культуру работы, стандарты корпоративного гражданства. Уплату налогов не по понятиям, а по закону. Российские компании получали месторождения в разработку на совсем других принципах. Им явно не выгодно конкурировать с иностранцами на вышеописанных принципах, и они использовали политический и административный ресурс для создания барьеров, с которыми иностранцы бороться не в состоянии. Проведение «своих» губернаторов, депутатов, чиновников – один из главных способов. А дальше в действие вступает тот самый принцип точечного применения законодательства. Абсурдность законов и правил по которым ныне живет российская индустрия – притча во языцех. Они представляют собой нагромождение старых советских инструкций, пережитков методов корпоративного управления советского образца, когда Миннефтепром был, фактически, корпоративной штаб-квартирой, сосуществующих с заново введенными правилами. Эта система внутренне противоречива, полностью исполнять ее практически невозможно и очень дорого. Тем не менее, эта система существует и не реформируется. Почему? А потому, что крупным российским компаниям эта сложность и противоречивость не страшна, при их политическом ресурсе всегда можно надеяться на понимание чиновников. Можно платить налоги через мордовские байконурские схемы, производить не нефть, а «скважинную жидкость» – если быть уверенным, что налоговики не признают такие сделки притворными и ничтожными Иностранцы же, воспитанные в уважении к законам, вынуждены исполнять все эти правила и платить налоги и сборы по полным ставкам. Невозможность работать и конкурировать в таких условиях и привела к тому, что к концу 90-х годов иностранные компании фактически свернули свои попытки открыть операции в России. Надо ли говорить, что если главным конкурентным преимуществом при взаимодействии с ресурсодержателем становится политический и административный ресурс, перспективы становятся весьма плачевны? Обрисуем их – нет стимулов повышать эффективность производства, ибо в защищенном рынке прибыли и так гарантированы, как результат – стагнирует вся индустрия, обслуживающая нефтяников. Деньги за право добычи платятся не в бюджеты регионов и страны, а тратятся на получение административного и политического ресурса. Поддерживаемая в абсурдном состоянии система законов и правил тормозит развитие всякого открытого бизнеса и заставляет идти на нарушения, создавая культуру беззакония, коррумпируя все экономически активное население, повязывая его круговой порукой и омертой. Последний эффект особенно ярко проявился в реакции общества на задержание М.Ю.Ходорковского – люди, зная, что и они бывали нечисты на руку, по необходимости, конечно, а иначе было не выжить, боятся, что и за ними могут придти. Но мало кто задумывается, откуда взялась эта необходимость нарушать законы и почему она так долго существует. А ведь по старинному принципу qui prodest можно предположить, что вот именно на такой случай она и поддерживается. Западные компании попытались хоть сколько-то уравнять игровое поле, лоббируя закон об СРП. В последние годы с подачи М.Ю.Ходорковского в сознание общества настойчиво вдалбливалась мысль, что СРП – это льготный режим налогообложения, а потому должен быть запрещен. Ничего подобного. СРП – это стабильный режим налогообложения, в рамках которого можно задать любой уровень доходов государства, в том числе, и значительно более высокий, чем задан Налоговым Кодексом. Но СРП – это стабильный и прозрачный режим налогообложения, не дающий возможности для уплаты налогов через Мордовию, не позволяющий провести через своих депутатов убийственные для конкурента поправки к налоговому кодексу. СРП – это механизм, при котором споры оператора и государства разрешаются в независимом арбитраже, а не в удобном суде, через который можно отнять у конкурента лицензию. Этот механизм был фактически убит Думой этой весной. Распространена иллюзия, что богатство международных нефтяных компаний проистекает из контроля над месторождениями и присвоения природной ренты. В реальности налоговая система большинства нефтяных стран такова, что нефтяные компании получают лишь гонорар за поиск, разработку и операторство. И основная конкуренция идет именно в том, кто способен предложить тому или иному ресурсодержателю свои услуги на лучших условиях. У российских компаний был уникальный шанс войти в клуб операторов мирового уровня. Для этого им надо было поучиться конкуренции с мейджорами, играя хоть на своем поле, но по мировым правилам. Они предпочли собирать сверхприбыль, пользуясь административным ресурсом. К сожалению, умения и таланты, приобретенные на этом поприще, не пригодятся даже в Нигерии и Венесуэле, они уникальны для каждого рынка. Российсике компании могли бы начать работать, за границей, скажем, в Мексиканском заливе, обменяв доли в своих активах в Сибири на доли, скажем, в Мексиканском заливе – но и этот способ выйти на мировую арену оказывается закрыт, ибо актив, выращенный на административном ресурсе неторгуем и теряет ценность в чужих руках. Господин Сонин утверждает, что в России создана конкурентная нефтяная отрасль. К сожалению, это не так. Российская нефтяная отрасль конкурентна только в российских парниковых условиях. Лучшее тому доказательство – отсутствие российских компаний на мировой арене. И причина этого отнюдь не в недостатке средств или наличии собственных привлекательных проектов – если бы это было так, российские компании не выплачивали бы дивиденды в огромных размерах и не держали бы большие объемы наличности и ликвидных инструментов на своих балансах. Я не знаю, какими словами нынешние владельцы в 1995-м году уговаривали власть продать им российские нефтяные компании за бесценок через залоговые аукционы. Уверен, что мотив того, что негоже, чтобы иностранцы захватили основу российской экономической мощи, звучали достаточно громко. Но ведь и это обещание не выполнено – «олигархи» не против вхождения иностранцев на российскую нефтяную арену, но требуют, чтобы это вхождение осуществлялось через них, как посредников. И сделали все, чтобы прямое вхождение было невозможным. И теперь существенная часть денег, которые иностранцы готовы платить за доступ к российским ресурсам, оседает в карманах олигархов. Эти деньги плачены не за эффективные нефтяные компании, нет. Эти деньги платятся за право работать в России. И в этом не было бы ничего плохого, если бы они платились государству и народу. Так человек, пытающийся оформить бумажку в районной конторе или провести свой груз через таможню, вынужден платить «консультационной» конторе за «правильное» оформление документов. Наконец, хочется поспорить с образом «сырьевого придатка», обрисованным К. Сониным. В этом образе предполагается, что когда «иностранцы» владеют российской нефтяной промышленностью, это плохо, это сырьевой придаток, а вот когда россияне – это хорошо. Но позвольте, иностранцы собираются вести дела в России через дочерние компании, инкорпорированные в России, с российским персоналом. Логика бизнеса диктует, что при крупных операциях возможно большую долю value chain, включая инжиниринг и НИОКР, имеет смысл держать недалеко от производящих активов, а не управлять ими из Лондона и Хьюстона. Хотя бы для экономии на перелетах. Точно так же, при возможности развить местного менеджера и специалиста, это будет сделано, и сотрудник-иностранец будет заменен россиянином – просто чтобы сэкономить на оплате квартиры, школы и прочих компонент пакета командировочного. Этот процесс вполне заметен в компаниях, давно работающих в России – в потребительском секторе, профессиональных услугах, финансах. Итак, название иностранное, но компания российская, сотрудники российские – в чем отличие от ЮКОСа, контрольный пакет которого принадлежит компаниям с острова Мэн и других оффшорных зон? Будет действительно печально, если активы, отобранные у ЮКОСа вольются в одну государственную суперкомпанию – и в этом я согласен с автором статьи. Но действия правительства, направленные на создание действительной конкуренции в нефтяной индустрии пойдут только на благо и индустрии, и России, и их можно только приветствовать. В сложившейся ситуации, учитывая размер и влияние существующих нефтяных компаний, без радикальных мер, аналогичных дроблению рокфеллеровской Standard Oil в 1911-м году не обойтись. ________________________________